Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

– Это он меня учит! – объяснил Федоска. Меркульев хотел было отвернуть голову охальной птице, но Богудай Телегин присоветовал одарить попугаем шинкаря.

«В шинке самое место этому яркоперому разбойнику», – подумал атаман.

– Да и не виновата птица, ругаться ее обучил твой Федоска, вся станица говорит о том, – насмешничал Телегин.

– Чо? Не понравилась птичка? – спросил участливо у атамана встретившийся по дороге Ермошка.

– По ночам бормочет, молитвы читает, спать не дает. Вот я и порешил ее подарить шинкарю, – схитрил Меркульев.

– Так энтой птице самое место в церкови святой. Подарите ее лучше уж отцу Лаврентию. Попугай, мабуть, начнет отпевать покойников, служить молебны…

– Я бы не сказал, что сия птица общалась всю жизнь с почтенными монахами, – улыбнулся Меркульев.

– Возьми, атаман. У Ильи Коровина гаман оторвался, когда он полез взрывать корабль, – протянул Ермошка Меркульеву кожаный мешочек.

– Отдал бы Нюрке.

– Неможно Нюрке, там писулька наветная. Про Хорунжего и Груньку!

– Давай разберусь!

Эти наветные писульки просто бесили атамана. Кто их пишет? Поймать бы и отрубить руки! Язык бы вырвать, глаза выколоть! Силантий Собакин погиб из-за такой вот подметной бумажки, кто-то написал его сыну старшему сказку: мол, твой отец ратует за общих жен, потому спит пока с твоей молодухой… Сын за солью уезжал, вернулся ночью, стучит, а ему долго не открывают. Выломал дверь, навстречу отец в исподнем. Ударил его сын ножом в живот. А жены-молодухи и в избе не было, она у своей матери ночевала. Зазря отца зарезал сын. И сам в яме удавился. Часто стали появляться в станице наветные писульки. И Меркульев убедился, что пишет их не один, а три человека. Кто же это? Таятся рядом три черные тени. Хорошо, конечно, что погиб Собакин.

– Но так и про меня сочинят! – возмущался Меркульев.

В шинке было тесно, жарко и шумно. Глиняные пивницы стояли на бочках и столах. Пахло рыбой и жареным мясом. Шибало порохом и морским ветром. Нечай куражился, золотых не жалел. Забогатели казаки, которые ходили в набег. И носы задрали. У Ермошки болярская шапка из соболя, шуба бобровая. Один корабль был забит мехами. Да, по золоту, тряпкам и рухляди парнишка стал вдруг богаче Меркульевых. Семь нянек белят и моют по очереди его избу. На полках в кухне появился фарфор и драгоценные кубки. Лари завалены красной пшеницей и крупчаткой. Ковры персидские на полатях, на стенах и на полу. Балда с братьями за три дня хату обновил, новую крышу поставил, крыльцо с навесом соорудил. И ставни резные петухами запели, и конюшня засмолилась венцами, и возвысились три поленницы березовых дров, и засияли солнечной желтизной новые ворота. Вот какова сила золота!

Глашку от Меркульевых Ермошка забрал. Старухи и девки умывают ее каждый день, шьют ей сарафаны, телогреи стеганые, шапки и воротники лисьи. Стешка Монахова прибегает по утрам и печет блины. Домнушка Бугаиха молочком потчует и сырниками. Дуняша Меркульева часто бывает: то шаньги заладит, то курницу. Спать одна Глашка боится. Лезет к Ермошке. Ей обязательно надо ткнуться носом в чей-нибудь голый живот, только тогда она уснет. А Ермошка насмешничает над дитятей:

– Ты попробуй, Глашка, притулиться своим носом ко мне вот сюда, пониже поясницы… Мож, еще быстрее уснешь!

Глашка колотит кулаками обидчика. Дуняша заступается за девчонку:

– Привычка у нее такая. С детства. Надобно ей сунуться носом в мягкое и теплое.

– А я ей не предлагаю ничего твердого и холодного! – продолжал издеваться Ермошка.

Дуняша начинала гневаться. Но Глашка мгновенно переходила на сторону любимого хозяина. Попробуй крикни на него – укусит!

– Ермошка-то стал нас богаче! – кольнула как-то Дарья своего благоверного.

– Надолго ли собаке блин? – хмыкнул Меркульев.

Раньше неприязнь к Ермошке объяснялась просто: отрок беден, зарабатывает на хлеб покручничеством в кузне. Но оказалось, что он не был таким уж бедным. Бросил на строительство церкви семьдесят золотых. Кузнец уверяет, что тайну булата открыл Ермошка. И жизнь, и поведение парнишки не поддавались объяснениям. Сейчас он был богат, но продолжал махать молотом в кузне. Вся казацкая станица повторяет это имя: Ермошка, Ермошка, Ермошка! И токмо одна Олеська поддерживала отца:

– Ермошка – быдло. Цесарские ефимки на божий храм он высыпал в запале, дабы упоить себялюбие, тщеславие, поднять лик свой в показе из ничтожества и нищенства! С каждым днем я все больше и больше его презираю! Он каждый вечер околачивается в шинке! Ужасно!

Нет, Ермошка не пил. Никто бы ему не позволил сие. И Соломону бы сразу отрубили голову, если бы он дал вина отроку до женитьбы и присяги. А присягу принимают на кругу в семнадцать лет. Три года еще мучиться Ермошке в бесправии. Но его берут в походы. Ему позволяют посидеть без вина и в шинке. А он любит слушать казацкие байки. И помогает Фариде разливать вино, моет посуду. Казну шинка ему не доверяют. Значит, неглупые люди. Но и при этом Ермошка умудрился как-то украсть горсть червонцев. Шинок – всегда радость.

– Купи, Соломон! – бросил на бочку Нечай черный комок застывшей смолы.

– Мумие?

– Оно самое.

– Надобно испытать.

– А как?

– Сготовить малость мази. Сломать курице ногу. Повязку с мазью на перелом наложить. Если нога срастется за три дня, то это подлинное мумие!

– Што ли, бывает обманное?

– Бывает, и довольно часто.

«Намотаем на ус!» – подумал Ермошка.

– Очень грязный кусок…

Соломон говорил, а сам лихорадочно думал, где взял Нечай этот слепок целебной смолы. Вот прилипшая красная нить – знак зодиака. На другой стороне – соломинка. Конечно же, внутри скрыт изумруд величиной с крупную виноградину. Неужели Манолис сел на корабли Сулеймана? Неужели его ограбили и убили эти разбойники? Я же посылал ему письмо, предупреждал!

– Приходи за ответом, Нечай, через три дня. Фарида испытает твою смолу на курице.

– Добро! – согласился Нечай.

– Можешь сказать ему сейчас, что лекарство поддельно! – шепнула Фарида шинкарю. – Не стоит ломать ногу курице.

– Это настоящее мумие, Фарида!

– Вижу!

– Это больше, чем дорогое лекарство!

– Не понимаю…

– В смоле изумруд с яйцо синицы.

– Как ты это видишь?

– Я давно вижу скрозь камни, Фарида!

Татарка улыбнулась и подбежала к Нечаю с кувшином вина.

– Видела на Кланьке золотые цепи. Ты одарил?

– Может, и я.

– Плат персианский на шее…

– Шалью могу и тебя приветить, Фарида. Мне досталось на дуване сорок платков с кистями. Это окромя атаманского куса.

– Одари, не откажусь.

Соломон пробился через толкучку к Ваське Гулевому. Он был пьян изрядно. Но отводил глаза блудливо в сторону. Что-то понимал, мерзавец.

– Василь, ты передал мое последнее письмо брату Манолису?

– В Астрахани?

– Да! Ты передал?

– Я все письма передал, Соломон! Клянусь! Но одно потерял. Кажется мне, что последнее утратил. Обокрали меня! Клянусь!

– Что ж ты мне не сказал сразу, Василь? Что ты натворил!

– Не огорчайсь! Пятнадцать лет я перевожу письма из городка в Астрахань и обратно. Иногда все писульки я выбрасываю в море! В том числе и меркульевские! И ничего в мире от энтого не изменилось! Ха-ха!

– Что с тобой, Соломоша? На тебе лица